пребываю в двух состояниях: мне или пиздец как хорошо, или просто пиздец.
Путь в Азкабан прошел в молчании. Эмори жевал губу и не задавал лишних вопросов, сотнями роившихся в его голове, а из Уизли собеседник всегда был неважный. Откровенно говоря, из всех деловых партнеров - самый дерьмовый. Рональд не улыбался, что с учетом особенностей его физиономии было и к лучшему, не знал свежих слухов, сплетен и анекдотов, что тоже, в общем-то, к добру, поскольку самые смешные были как раз про него, не обладал выдающимися достоинствами некоторых дам, шутил плоско и на одну и ту же тему, совсем как Локвуд, да и наверное все авроры, а главное - и самое неприятное - имел над Ла Реве власть. Молчание если и не являлось лучшим выходом из сложившейся ситуации, то уж точно не было входом в новую задницу, еще больше той, в которой француз только начинал осваиваться.
Азкабан он видел впервые, но особого любопытства не испытывал, лишь старался идти строго по центру узкого коридора, равноудаленно от камер по обеим сторонам. Их обитатели, вопреки его ожиданиям, не только не бросались на него сквозь прутья решеток, но даже не поднимали на них взгляд, и лишь беззвучно выдыхали с облегчением, когда аврор и торговец проходили мимо, не тронув их. Дементоров нигде не было видно, и Ла Реве с ужасом предположил, что даже эти существа побаиваются его спутника.
Дорогая мантия в одночасье перестала греть и тело, и душу. Эмори хотелось поплотнее закутаться в нее и обхватить себя обеими руками, чтобы сохранить хоть немного, как бы ни парадоксально это звучало, лондонского тепла, но такой жест придал бы ему сходства с арестантами, а этого торговцу хотелось меньше всего. Он все еще надеялся сохранить статус свободного, пусть и обедневшего человека. Привычный ко всему Уизли, казалось, не замечал ни холода, ни дементоров. Француз вспомнил, что ему хорошо за это платят и поумерил нахлынувшее было сочувствие. Вместо этого он принялся по новой проклинать Лагранж, хотя чем глубже они заходили в недра крепости, тем яснее ему становилось, что Лагранж и ее спутник - лишь случайность, а настоящая причина его пребывания здесь намного неприятней незаконной торговли и мелкого международного скандала. Следовало бы перебирать в уме свои грешки, но Эмми был уверен, что грешил в пределах строго очерченных аврором рамок, ну разве что доход его был повыше, чем та сумма, от которой Рональду отчислялся процент, однако если рыжий скряга из-за такой ерунды устроил эту показательную экскурсию, то легендарная мелочность Уизли вовсе не легенда.
- Мистер Уизли, Эмми вне всякого сомнения желает быть Вам полезен, но сомневается, что может чем-то помочь Вам здесь...
Робкая попытка казалась французу обреченной на провал, но аврор остановился. Секундное ликование, впрочем, оборвал резкий скрип двери, похожий на голодный звериный рык. Эм содрогнулся, представив, насколько ужасней этот звук, когда дверь закрывает тебя внутри.
- Пришли.
Невинная, во всяком случае точно нейтральная фраза, прозвучала как приговор. Ла Реве сглотнул, мысленно обратился ко всем маггловским и магическим покровтелям разом с просьбой не оставить его здесь и перешагнул порог. Камера была обитаема, в углу на соломе сидел человек, бормотавший под нос что-то понятное лишь ему, и то не факт, однако, в отличие от остальных, он тут же повернул к ним голову и умолк. Их явно ждали. Эта мысль Эмори не понравилась, силуэт человека родил подозрение, которое Эм старательно не допускал, но луч света, упавший на лицо заключенного.
Это был Малфой, то, что от него осталось. Осталось немного - под грязью и кровью, синяками, ссадинами и струпьями не было ничего узнаваемого, кроме глаз и ухмылки. Ла Реве побледнел и невольно отшатнулся.
Эмори, живший в невероятном бардаке и якшавшиеся с такими личностями, опустившимися ниже всех мыслимых ватерлиний, и не подозревал в себе такой брезгливости. Он скорее согласился бы лизнуть ближайшую стенку, засосаться с дементором, или даже - упаси, конечно, Салазар ученика своего непутевого, но все-таки - поцеловать самого Уизли, но только не прикасаться к этому человеку, потому что от него неуловимо, тонко тянуло смертью, а Эм, вопреки всеобщему скепсису, знал, что смерть заразна, ибо она собственной персоной гуляла по улицам и закоулкам магической Британии, устав таиться под масками чумы и холеры.
- Что бы он Вам ни наговорил, Эмори к этому непричастен, - поспешил заявить Ла Реве, голос предательски дрогнул.
Азкабан он видел впервые, но особого любопытства не испытывал, лишь старался идти строго по центру узкого коридора, равноудаленно от камер по обеим сторонам. Их обитатели, вопреки его ожиданиям, не только не бросались на него сквозь прутья решеток, но даже не поднимали на них взгляд, и лишь беззвучно выдыхали с облегчением, когда аврор и торговец проходили мимо, не тронув их. Дементоров нигде не было видно, и Ла Реве с ужасом предположил, что даже эти существа побаиваются его спутника.
Дорогая мантия в одночасье перестала греть и тело, и душу. Эмори хотелось поплотнее закутаться в нее и обхватить себя обеими руками, чтобы сохранить хоть немного, как бы ни парадоксально это звучало, лондонского тепла, но такой жест придал бы ему сходства с арестантами, а этого торговцу хотелось меньше всего. Он все еще надеялся сохранить статус свободного, пусть и обедневшего человека. Привычный ко всему Уизли, казалось, не замечал ни холода, ни дементоров. Француз вспомнил, что ему хорошо за это платят и поумерил нахлынувшее было сочувствие. Вместо этого он принялся по новой проклинать Лагранж, хотя чем глубже они заходили в недра крепости, тем яснее ему становилось, что Лагранж и ее спутник - лишь случайность, а настоящая причина его пребывания здесь намного неприятней незаконной торговли и мелкого международного скандала. Следовало бы перебирать в уме свои грешки, но Эмми был уверен, что грешил в пределах строго очерченных аврором рамок, ну разве что доход его был повыше, чем та сумма, от которой Рональду отчислялся процент, однако если рыжий скряга из-за такой ерунды устроил эту показательную экскурсию, то легендарная мелочность Уизли вовсе не легенда.
- Мистер Уизли, Эмми вне всякого сомнения желает быть Вам полезен, но сомневается, что может чем-то помочь Вам здесь...
Робкая попытка казалась французу обреченной на провал, но аврор остановился. Секундное ликование, впрочем, оборвал резкий скрип двери, похожий на голодный звериный рык. Эм содрогнулся, представив, насколько ужасней этот звук, когда дверь закрывает тебя внутри.
- Пришли.
Невинная, во всяком случае точно нейтральная фраза, прозвучала как приговор. Ла Реве сглотнул, мысленно обратился ко всем маггловским и магическим покровтелям разом с просьбой не оставить его здесь и перешагнул порог. Камера была обитаема, в углу на соломе сидел человек, бормотавший под нос что-то понятное лишь ему, и то не факт, однако, в отличие от остальных, он тут же повернул к ним голову и умолк. Их явно ждали. Эта мысль Эмори не понравилась, силуэт человека родил подозрение, которое Эм старательно не допускал, но луч света, упавший на лицо заключенного.
Это был Малфой, то, что от него осталось. Осталось немного - под грязью и кровью, синяками, ссадинами и струпьями не было ничего узнаваемого, кроме глаз и ухмылки. Ла Реве побледнел и невольно отшатнулся.
Эмори, живший в невероятном бардаке и якшавшиеся с такими личностями, опустившимися ниже всех мыслимых ватерлиний, и не подозревал в себе такой брезгливости. Он скорее согласился бы лизнуть ближайшую стенку, засосаться с дементором, или даже - упаси, конечно, Салазар ученика своего непутевого, но все-таки - поцеловать самого Уизли, но только не прикасаться к этому человеку, потому что от него неуловимо, тонко тянуло смертью, а Эм, вопреки всеобщему скепсису, знал, что смерть заразна, ибо она собственной персоной гуляла по улицам и закоулкам магической Британии, устав таиться под масками чумы и холеры.
- Что бы он Вам ни наговорил, Эмори к этому непричастен, - поспешил заявить Ла Реве, голос предательски дрогнул.